Неточные совпадения
Что
было следствием свиданья?
Увы, не трудно угадать!
Любви безумные страданья
Не перестали волновать
Младой души, печали жадной;
Нет, пуще страстью безотрадной
Татьяна бедная горит;
Ее постели сон бежит;
Здоровье, жизни цвет и сладость,
Улыбка, девственный покой,
Пропало всё, что звук пустой,
И меркнет милой Тани младость:
Так одевает бури тень
Едва рождающийся день.
Освободясь от пробки влажной,
Бутылка хлопнула; вино
Шипит; и вот с осанкой важной,
Куплетом мучимый давно,
Трике встает; пред ним собранье
Хранит глубокое молчанье.
Татьяна чуть жива; Трике,
К ней обратясь с листком в руке,
Запел, фальшивя. Плески, клики
Его приветствуют. Она
Певцу присесть принуждена;
Поэт же скромный, хоть великий,
Ее
здоровье первый
пьетИ ей куплет передает.
Но при всем том трудна
была его дорога; он попал под начальство уже престарелому повытчику, [Повытчик — начальник отдела («выть» — отдел).] который
был образ какой-то каменной бесчувственности и непотрясаемости: вечно тот же, неприступный, никогда в жизни не явивший на лице своем усмешки, не приветствовавший ни разу никого даже запросом о
здоровье.
Первый тост
был выпит, как читатели, может
быть, и сами догадаются, за
здоровье нового херсонского помещика, потом за благоденствие крестьян его и счастливое их переселение, потом за
здоровье будущей жены его, красавицы, что сорвало приятную улыбку с уст нашего героя.
Свеж он
был, как кровь с молоком;
здоровье, казалось, так и прыскало с лица его.
Может
быть, два-три человека извлекли себе настоящую пользу, да и то оттого, может, что и без того
были умны, а прочие ведь только и стараются узнать то, что портит
здоровье, да и выманивает деньги.
— Да вы всегда славились
здоровьем, — сказал председатель, — и покойный ваш батюшка
был также крепкий человек.
Председатель принял Чичикова в объятия, и комната присутствия огласилась поцелуями; спросили друг друга о
здоровье; оказалось, что у обоих побаливает поясница, что тут же
было отнесено к сидячей жизни.
Она
была бледна, но не болезненно бледна; лицо ее сияло свежестью и
здоровьем.
Вместо попыток разъяснения его душевного настроения и вообще всей внутренней его жизни стояли одни факты, то
есть собственные слова его, подробные известия о состоянии его
здоровья, чего он пожелал тогда-то при свидании, о чем попросил ее, что поручил ей, и прочее.
Я от него
было и двери на запор;
Да мастер услужить: мне и сестре Прасковье
Двоих ара́пченков на ярмарке достал;
Купил, он говорит, чай, в карты сплутовал;
А мне подарочек, дай бог ему
здоровье!
В этом свидетельстве сказано
было: «Я, нижеподписавшийся, свидетельствую, с приложением своей печати, что коллежский секретарь Илья Обломов одержим отолщением сердца с расширением левого желудочка оного (Hypertrophia cordis cum dilatatione ejus ventriculi sinistri), а равно хроническою болью в печени (hepatis), угрожающею опасным развитием
здоровью и жизни больного, каковые припадки происходят, как надо полагать, от ежедневного хождения в должность.
Ему живо представилось, как он объявлен женихом, как на другой, на третий день приедут разные дамы и мужчины, как он вдруг станет предметом любопытства, как дадут официальный обед,
будут пить его
здоровье. Потом… потом, по праву и обязанности жениха, он привезет невесте подарок…
— За
здоровье олухов! — сказал Иван Матвеевич. Они
выпили.
Его не пугала, например, трещина потолка в его спальне: он к ней привык; не приходило ему тоже в голову, что вечно спертый воздух в комнате и постоянное сиденье взаперти чуть ли не губительнее для
здоровья, нежели ночная сырость; что переполнять ежедневно желудок
есть своего рода постепенное самоубийство; но он к этому привык и не пугался.
Зато она не боится сквозного ветра, ходит легко одетая в сумерки — ей ничего! В ней играет
здоровье; кушает она с аппетитом; у ней
есть любимые блюда; она знает, как и готовить их.
Они никогда не смущали себя никакими туманными умственными или нравственными вопросами: оттого всегда и цвели
здоровьем и весельем, оттого там жили долго; мужчины в сорок лет походили на юношей; старики не боролись с трудной, мучительной смертью, а, дожив до невозможности, умирали как будто украдкой, тихо застывая и незаметно испуская последний вздох. Оттого и говорят, что прежде
был крепче народ.
— Ну, слава Богу! — почти со слезами произнес Обломов, — как я рад, Андрей, позволь поцеловать тебя и
выпьем за ее
здоровье.
— Оттреплет этакий барин! — говорил Захар. — Такая добрая душа; да это золото — а не барин, дай Бог ему
здоровья! Я у него как в царствии небесном: ни нужды никакой не знаю, отроду дураком не назвал; живу в добре, в покое,
ем с его стола, уйду, куда хочу, — вот что!.. А в деревне у меня особый дом, особый огород, отсыпной хлеб; мужики все в пояс мне! Я и управляющий и можедом! А вы-то с своим…
Все они
были в праздничной одежде, шеи голые, ноги босые, локти наруже, платье заткнутое спереди за пояс, рубахи белые, взоры веселые,
здоровье на щеках начертанное.
Осип. За что жалуете, ваше высокоблагородие? (Прячет деньги.)Разве уж
выпью за ваше
здоровье.
Но когда я опять взглянул на прекрасное личико моей дамы, в нем
было, кроме того выражения веселости,
здоровья и беззаботности, которое понравилось мне в моем, столько изящной и нежной красоты, что мне сделалось досадно на самого себя, я понял, как глупо мне надеяться обратить на себя внимание такого чудесного создания.
— Да, — сказал он, — нынче доктор
был у меня и отнял час времени. Я чувствую, что кто-нибудь из друзей моих прислал его: так драгоценно мое
здоровье…
Она
была больна, и с приближением весны
здоровье ее становилось хуже.
— Да разве я не вижу, батюшка? Пора мне господ знать. Сызмальства в господах выросла. Ничего, батюшка.
Было бы
здоровье, да совесть чиста.
Поживя долго безвыездно в Москве, он доходил до того, что начинал беспокоиться дурным расположением и упреками жены,
здоровьем, воспитанием детей, мелкими интересами своей службы; даже то, что у него
были долги, беспокоило его.
— Подайте чаю да скажите Сереже, что Алексей Александрович приехал. Ну, что, как твое
здоровье? Михаил Васильевич, вы у меня не
были; посмотрите, как на балконе у меня хорошо, — говорила она, обращаясь то к тому, то к другому.
Внешние отношения Алексея Александровича с женою
были такие же, как и прежде. Единственная разница состояла в том, что он еще более
был занят, чем прежде. Как и в прежние года, он с открытием весны поехал на воды за границу поправлять свое расстраиваемое ежегодно усиленным зимним трудом
здоровье и, как обыкновенно, вернулся в июле и тотчас же с увеличенною энергией взялся за свою обычную работу. Как и обыкновенно, жена его переехала на дачу, а он остался в Петербурге.
— Он
был очень болен после того свидания с матерью, которое мы не пре-ду-смотрели, — сказал Алексей Александрович. — Мы боялись даже за его жизнь. Но разумное лечение и морские купанья летом исправили его
здоровье, и теперь я по совету доктора отдал его в школу. Действительно, влияние товарищей оказало на него хорошее действие, и он совершенно здоров и учится хорошо.
— Да вот уж второй год.
Здоровье их очень плохо стало.
Пьют много, — сказала она.
Принц пользовался необыкновенным даже между принцами
здоровьем; и гимнастикой и хорошим уходом за своим телом, он довел себя до такой силы, что, несмотря на излишества, которым он предавался в удовольствиях, он
был свеж, как большой зеленый глянцовитый голландский огурец.
Вступив в разговор с юношей, Катавасов узнал, что это
был богатый московский купец, промотавший большое состояние до двадцати двух лет. Он не понравился Катавасову тем, что
был изнежен, избалован и слаб
здоровьем; он, очевидно,
был уверен, в особенности теперь,
выпив, что он совершает геройский поступок, и хвастался самым неприятным образом.
— Я очень занят
был. Очень рад вас видеть, — сказал он тоном, который ясно говорил, что он огорчен этим. — Как ваше
здоровье?
— Ах, она гадкая женщина! Кучу неприятностей мне сделала. — Но он не рассказал, какие
были эти неприятности. Он не мог сказать, что он прогнал Марью Николаевну за то, что чай
был слаб, главное же, за то, что она ухаживала за ним, как за больным. ― Потом вообще теперь я хочу совсем переменить жизнь. Я, разумеется, как и все, делал глупости, но состояние ― последнее дело, я его не жалею.
Было бы
здоровье, а
здоровье, слава Богу, поправилось.
― Как
здоровье вашей жены? Вы
были в концерте? Мы не могли. Мама должна
была быть на панихиде.
― Она всегда, впрочем,
была слабого
здоровья.
От этого-то и
было в выражении лица Алексея Александровича что-то гордое и строгое, когда у него спрашивали про
здоровье его жены.
Во все это тяжелое время Алексей Александрович замечал, что светские знакомые его, особенно женщины, принимали особенное участие в нем и его жене. Он замечал во всех этих знакомых с трудом скрываемую радость чего-то, ту самую радость, которую он видел в глазах адвоката и теперь в глазах лакея. Все как будто
были в восторге, как будто выдавали кого-то замуж. Когда его встречали, то с едва скрываемою радостью спрашивали об ее
здоровье.
«Вот, — воскликнул он, — хоть мы и в глуши живем, а в торжественных случаях имеем чем себя повеселить!» Он налил три бокала и рюмку, провозгласил
здоровье «неоцененных посетителей» и разом, по-военному, хлопнул свой бокал, а Арину Власьевну заставил
выпить рюмку до последней капельки.
— Прелесть! прелесть! — запищал Ситников. — Я вас представлю. Умница, богачка, вдова. К сожалению, она еще не довольно развита: ей бы надо с нашею Евдоксией поближе познакомиться.
Пью ваше
здоровье, Eudoxie! Чокнемтесь! «Et toc, et toc, et tin-tin-tin! Et toc, et toc, et tin-tin-tin!!.»
Однажды — дело
было утром — Павел Петрович хорошо себя чувствовал и перешел с постели на диван, а Николай Петрович, осведомившись об его
здоровье, отлучился на гумно. Фенечка принесла чашку чаю и, поставив ее на столик, хотела
было удалиться. Павел Петрович ее удержал.
«А что, — спросил он меня в другой раз, — у тебя своя вотчина
есть?» — «
Есть». — «Далеко отсюда?» — «Верст сто». — «Что же ты, батюшка, живешь в своей вотчине?» — «Живу». — «А больше, чай, ружьем пробавляешься?» — «Признаться, да». — «И хорошо, батюшка, делаешь; стреляй себе на
здоровье тетеревов, да старосту меняй почаще».
Даже, бывало, в праздничные дни, дни всеобщего жалованья и угощения хлебом-солью, гречишными пирогами и зеленым вином, по старинному русскому обычаю, — даже и в эти дни Степушка не являлся к выставленным столам и бочкам, не кланялся, не подходил к барской руке, не
выпивал духом стакана под господским взглядом и за господское
здоровье, стакана, наполненного жирною рукою приказчика; разве какая добрая душа, проходя мимо, уделит бедняге недоеденный кусок пирога.
— Какое
здоровье!.. А завтра, чай, тяга хороша
будет. Вам теперь соснуть не худо.
Вместе с моим французским гувернером m-r Désiré Fleury, добрейшим человеком (который, впрочем, чуть
было навсегда не испортил моего
здоровья, заставляя меня по вечерам
пить лекарство Леруа), часто хаживал я в Чаплыгино.
— Господин почтенный, едем мы с честного пирка, со свадебки; нашего молодца, значит, женили; как
есть уложили: ребята у нас все молодые, головы удалые — выпито
было много, а опохмелиться нечем; то не
будет ли ваша такая милость, не пожалуете ли нам деньжонок самую чуточку, — так, чтобы по косушке на брата?
Выпили бы мы за ваше
здоровье, помянули бы ваше степенство; а не
будет вашей к нам милости — ну, просим не осерчать!
— Ну что ж, пусть садится, а я за его
здоровье выпью, — сказал Обалдуй и подошел к стойке. — На твой счет, брат, — прибавил он, обращаясь к рядчику.
Сложен он
был неуклюже, «сбитнем», как говорят у нас, но от него так и несло несокрушимым
здоровьем, и — странное дело — его медвежеватая фигура не
была лишена какой-то своеобразной грации, происходившей, может
быть, от совершенно спокойной уверенности в собственном могуществе.
— Живу, как Господь велит, — промолвил он наконец, — а чтобы, то
есть, промышлять — нет, ничем не промышляю. Неразумен я больно, с мальства; работаю пока мочно, работник-то я плохой… где мне!
Здоровья нет, и руки глупы. Ну, весной соловьев ловлю.
Юрко, посреди сих взаимных поклонов, закричал, обратись к своему соседу: «Что же?
пей, батюшка, за
здоровье своих мертвецов».